... Если бы я был живописец и хотел изобразить на полотне Филемона
и Бавкиду, я бы никогда не избрал другого оригинала, кроме их. Афанасию
Ивановичу было шестьдесят лет, Пульхерии Ивановне пятьдесят пять. Афанасий
Иванович был высокого роста, ходил всегда в бараньем тулупчике, покрытом
камлотом, сидел согнувшись и всегда почти улыбался, хотя бы рассказывал или
просто слушал. Пульхерия Ивановна была несколько сурьезна, почти никогда не
смеялась; но на лице и в глазах ее было написано столько доброты, столько
готовности угостить вас всем, что было у них лучшего, что вы, верно, нашли
бы улыбку уже чересчур приторною для ее доброго лица. Легкие морщины на их
лицах были расположены с такою приятностью, что художник, верно бы, украл
их. По ним можно было, казалось, читать всю жизнь их, ясную, спокойную
жизнь, которую вели старые национальные, простосердечные и вместе богатые
фамилии, всегда составляющие противоположность тем низким малороссиянам,
которые выдираются из дегтярей, торгашей, наполняют, как саранча, палаты и
присутственные места, дерут последнюю копейку с своих же земляков, наводняют
Петербург ябедниками, наживают наконец капитал и торжественно прибавляют к
фамилии своей, оканчивающейся на о, слог въ. Нет, они не были похожи на эти
презренные и жалкие творения, так же как и все малороссийские старинные и
коренные фамилии.
Нельзя было глядеть без участия на их взаимную любовь. Они никогда не
говорили друг другу ты, но всегда вы; вы, Афанасий Иванович; вы, Пульхерия
Ивановна. "Это вы продавили стул, Афанасий Иванович?" - "Ничего, не
сердитесь, Пульхерия Ивановна: это я". Они никогда не имели детей, и оттого
вся привязанность их сосредоточивалась на них же самих. Когда-то, в
молодости, Афанасий Иванович служил в компанейцах, был после секунд-майором,
но это уже было очень давно, уже прошло, уже сам Афанасий Иванович почти
никогда не вспоминал об этом...